Какими же старухами казались мне в 15 лет сорокалетние женщины! Усталые, с ранними морщинами, забегавшиеся, задёрганные жизнью, того или этого, духовного или физического, эмоционального или материального. Наши мамы. За редким исключением, положившие на следами былой» или уже без оных. Мы такие юные и прекрасные, а тут эти… старые курицы.
Жестоко, лет – жестокий возраст, чего уж тут оправдываться за прошлые грехи, тем более что грехи исключительно думалось, то думалось.
Почти все мои знакомые иммигранты помнят момент, когда они решили: «Всё! Уезжаю!» У некоторых решения шёл постепенно и момент эврики не отложился в памяти, а может, и не было его. кого он был, запомнили этот поворот в сознании на всю жизнь.
Для меня такой момент наступил в когда в Москву приехала Циля.
Я бы в жизни не узнала о сием знаменательном событии, если бы привезла что-то-там-уж-не-помню-что от маминой двоюродной сестры. Тётя моя уехала в Америку в середине семидесятых, когда мне пять или около того, и регулярно посылала нам письма с большим количеством фотографий, а также посылки о которых стоит как-нибудь написать отдельно. Сейчас-то я знаю, что по большей части это была китайская в Москве семидесятых ярко-красные тапочки с вышитыми на них павлинами или ядовито-розовые ночные рубашки с цветочками
Мне думается, что есть люди, которые родились не там, где им следовало родиться. в тот или иной край, но они всю жизнь мучаются тоской по неведомой отчизне. Они чужие и тенистые аллеи, знакомые им с детства, равно как и людные улицы, на которых они играли, лишь станцией на пути. Чужаками живут они среди родичей; чужаками остаются в родных краях. Может быть, и толкает их вдаль, на поиски чего-то постоянного, чего-то, что сможет привязать их к себе. Может скрытый атавизм гонит этих вечных странников в края, оставленные их предками давно-давно, в доисторические времена. Случается, ступает на ту землю, к которой он привязан таинственными узами. Вот наконец дом, который он искал, среди природы, ранее им не виданной, среди людей, ранее незнаемых, с такой силой, точно это и отчизна. Здесь, и только здесь он находит покой.
Я не особенно-то её люблю, эту колбасу. И сосиски тоже. Можно меня переименовать в «филе миньон эмиграцию»? «лососиную эмиграцию», на худой конец? Хотя нет, я ехала сюда не за лососем, а за креветками.